ЯЛТА. 1920

   Ялта, 1920
   – Я никуда не поеду, – сказал полковник Данилов.
   – Не обращайте внимания. Он бредит, – доктор Потапенко приподнял Данилову веко, – он без сознания, потерял слишком много крови. Где носилки?

   На вилле княгини Мелецкой, отданной под госпиталь, было пусто и тихо. Снизу, из бывшей столовой, доносились приглушенные голоса. Двое фельдшеров и чиновник из городской управы паковали последние документы, коробки с лекарствами. В офицерской палате, на втором этаже, несколько пустых голых коек были сдвинуты к стене. Кроме полковника Данилова в госпитале не осталось ни одного раненого. Полковник лежал у балконной двери, до горла перебинтованный и накрытый одеялом. Над его обритой головой болталась пустая банка капельницы. Кроме доктора возле полковника стояли пожилая дама в шляпе и короткой котиковой шубке и высокий темноволосый мальчик пятнадцати лет, в гимназической шинели.

   – Эй, кто-нибудь! Где носилки? – крикнул доктор Потапенко во все горло.
   – Ваше благородие, носилок больше нет, – ответил пожилой инвалид, заглянув в палату.
   – Стой! Как нет?
   Но инвалид уже скрылся.
   – Ничего, на руках донесем, – сказал мальчик, – там внизу автомобиль.
   – Я никуда не поеду, – повторил полковник и открыл глаза.

   – А тебя, Павел, никто не спрашивает. – Потапенко взял его запястье. – У тебя опять лихорадка, пульс бешеный. Я с тобой трое суток возился не для того, чтобы большевики вздернули тебя завтра на ближайшем фонаре.
   – Пусть вздернут. Мне все равно. Хотя бы умру, зная, что не сбежал, не бросил Таню, Мишу.

   – Павел Николаевич, Господь с вами, что вы такое говорите! – дама прижала ладонь к его губам. – Как вы это себе представляете? Мы уплывем, а вас оставим тут, раненого, беспомощного, на верную смерть? Никогда Танечка нам этого не простит, и мы сами себе не простим. Ося, ты что молчишь?

   В ответ послышался треск и стук. Ося возился со сломанной койкой.
   – Я глупости и бред обсуждать не желаю, – произнес он смешным ломающимся фальцетом, – вот, пожалуйста, носилки. До автомобиля донесем.

   – Если хочешь знать, ты, Павел, и так уже покойник, – сказал Потапенко, – ты убит под Перекопом. Твое имя в списках погибших. Я никакого опровержения давать не стал. Когда ты попал ко мне, я не верил, что вытащу тебя, да и сглазить боялся. А потом уж было не до опровержений. Ты, Павел, оказался последним, кого прооперировали в этом замечательном, но уже не существующем госпитале.

   – Мы были уверены, что вас давно погрузили на корабль, – сказала Наталья Владимировна, – это счастье, что Ося догадался по дороге в порт заглянуть в госпиталь, на всякий случай проверить.
   – Ну, допустим, я бы Павла тут не оставил, – Потапенко покраснел и смущенно откашлялся, – после операции прошло всего трое суток, все равно его нельзя было раньше трогать, переносить. Оська, не смотри на меня так. Да, я выпил. А кто теперь не пьет? Если бы не я, вы бы вообще не знали, что Павел жив, что он здесь. И не выжил бы он без меня. Ладно, некогда разговаривать. Давай, Оська, бери за ноги, я за плечи. Перекладываем спокойно, без резких движений. Наталья Владимировна, вы голову поддерживайте. Ну, взяли.

   Нести полковника на дощатом остове койки было страшно неудобно. Когда спускались по лестнице, чуть не уронили. Рана под повязками опять стала кровоточить.
   – Ничего, – сказал Потапенко, – перевяжем на судне.
   Полковника, завернутого в одеяло, кое-как усадили на заднее сиденье маленького открытого автомобиля. Ося и Потапенко втиснулись по бокам, Наталья Владимировна села впереди, рядом с шофером.
   Дул мягкий теплый ветер, светило солнце. Город казался пустым, заброшенным. Основная масса беженцев уже погрузилась на корабли.

   Исход белой армии с Юга России начался страшным хаосом в Новороссийске, где к марту 1920-го скопились тысячи несчастных, голодных, тифозных, запуганных людей. Бежали в панике от наступающей конницы Буденного все равно куда. За границу, на спешно отплывающих судах союзников. В Крым, на последний клочок русской земли, свободный от красных. Тогда еще оставалась надежда, что Турецкий вал на Перекопском перешейке неприступен и красные ни за что не смогут взять полуостров.

   Барон Врангель, последний командующий русской армии, пытался восстановить военную дисциплину и наладить жизнь гражданского населения – около четырехсот тысяч беженцев со всей России, которые наводнили маленький полуостров. Помощи союзников больше не было. Еще в ноябре 1919-го Ллойд Джордж заявил, что большевизм нельзя победить силой оружия и следует изыскивать иные методы. Британия не может позволить себе продолжать такую дорогостоящую интервенцию в бесконечной Гражданской войне. Позже премьер-министр пояснил, что Британская империя вовсе не заинтересована в благоприятном исходе борьбы Деникина и Колчака за воссоединенную Россию и в случае победы белых британцы получат постоянный источник опасности в виде огромной, гигантской, колоссальной, растущей России, сползающей, подобно леднику, в сторону Персии, границ Афганистана и Индии.

   Крым продержался пять месяцев. Но к середине октября ударили небывалые двадцатиградусные морозы, болотистый соленый Сиваш покрылся крепким льдом. Красные войска под командованием Фрунзе штурмовали Перекоп.
   Теперь все было кончено. Остатки боеспособных войск еще несколько дней держали оборону, не пускали красных. Ноябрьская эвакуация из крымских портов, из Севастополя, Керчи, Феодосии, Ялты, проходила спокойно и организованно. Паники и хаоса не было. Генерал Врангель все продумал и подготовил заранее.

   Морозы отступили. Светило мягкое солнце. Ялту продувал насквозь ветер, прохладный и сильный, но на море был штиль. Несколько дней подряд к пристани шли пешком люди, тянулись подводы, обозы, экипажи, медленно тащились автомобили, груженные узлами, чемоданами, корзинами. В городе заколачивали витрины магазинов, закрывали последние лавки и кафе. Каждый, кто хотел покинуть Россию, имел возможность получить место на одном из кораблей.

По всем портовым городам были развешены листовки.
«ПРИКАЗ
   Правителя Юга России
   и Главнокомандующего Русской армией.
   Севастополь, 29 октября 1920 года.

   Русские люди! Оставшись одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда.
   В сознании лежащей на мне ответственности я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.
  По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, – семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

   Армия прикроет посадку. Необходимые для эвакуации суда стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

   Дальнейшие наши пути полны неизвестности.
   Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.
   Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть и пережить русское лихолетье.
Генерал Врангель».


   В порту нашлись носилки. Полковника Данилова внесли по трапу на борт парохода «Константин». Там, в тесной каюте Натальи Владимировны и Оси, доктор Потапенко сразу стал снимать повязки и осматривать открывшуюся рану.

   – Ты, Павел, учти, я поклялся: если ты выживешь, я брошу пить. Когда тебя принесли, было ясно: спасти тебя может только гений, вроде Михаила Владимировича. Но я справился, я тебя спас. Стало быть, я гений. А пропивать свою гениальность – смертный грех, вроде самоубийства. У меня и так грехов довольно. Вот доплывем до земли обетованной, выпью там последнюю, забугорную, и конец. Аскетическая трезвость на всю оставшуюся жизнь, – говорил Потапенко.

   Голос доктора сливался с плеском воды, гулом ветра, криками чаек. Данилов привык к боли, она не оставляла его ни на минуту, туманила голову, глушила звуки, путала мысли и лишь иногда слегка притуплялась благодаря морфию. Тогда он засыпал, ему снились Таня и маленький Миша. Он не видел их больше двух лет. На войне время летело страшно быстро. А теперь вдруг потекло медленно или вообще остановилось.

   Он был ранен в бою у Чонгарского моста. Чудом попал в санитарный фургон, потом в ялтинский госпиталь. Шинель вместе с документами украли мародеры. Он был без сознания. Госпиталь готовился к эвакуации. Тяжело раненного, обмороженного полковника Данилова сочли безнадежным.
   – Отходит. Отмучился, – сказал дежурный врач.
   Священник спешно прочитал молитву.

   Но тут явился доктор Потапенко. Он знал Данилова еще в Москве, поскольку работал в лазарете Святого Пантелиимона вместе с Михаилом Владимировичем и Таней.
   – Нет, Павел, не помрешь, не дам. Хочешь Таню вдовой оставить, а Мишеньку осиротить? Не выйдет! Не дам!
   От первой до последней минуты трехчасовой операции доктор грязно ругался. Две сестры монахини и старуха фельдшерица, помогавшие ему, морщились, вздыхали. Доктор был мрачен, зол, но кристально трезв. Руки его не дрожали, движения были четкими и точными.

   – Я ведь тебе, мерзавцу, даже обе ноги сохранил. Резать не стали только потому, что думали, ты уже помер. А то бы точно оттяпали. При таком обморожении гангрена считается неизбежной. Но я восстановил кровообращение по методу Свешникова, твоего великого тестя, и ноги спас. Ничего, Пашка, прибудем в Константинополь, очухаемся, соберемся с силами и отобьем Россию. Ладно, спи.

   Потапенко закончил перевязку, с хрустом потянулся, стукнулся головой о низкий потолок каюты и отправился на верхнюю палубу сказать последнее «прости» крымскому берегу.

   Наталья Владимировна стояла в углу каюты на коленях, держала в руках маленький образ Казанской Божьей Матери, молилась и плакала. Ее муж граф Руттер Иван Евгеньевич, член Государственного совета, умер от сердечного приступа меньше месяца назад. Ее старший брат Михаил Владимирович Свешников, ее любимые племянники Таня и Андрюша остались в большевистской Москве, и судьба их была неизвестна.

   Наталья Владимировна не хотела никуда уезжать. Собственная жизнь казалась ей конченой и ненужной. Похоронив мужа, она несколько суток не вставала с постели, желая лишь одного – уйти так же легко и быстро, как он. Но у нее был Ося, приемный сын, пятнадцатилетний мальчик. Он заставил ее подняться и жить дальше. Он возился с ней, как с младенцем, неизвестно где доставал продукты, кормил с ложки, заваривал травяной чай, выводил на прогулки. Он постоянно повторял, что Михаил Владимирович, Таня, Андрюша, маленький Миша живы, здоровы, выдумывал фантастические истории, как явится с фронта полковник Данилов и они вместе вывезут всю семью из Москвы.

   Номер «Крымских ведомостей», в которых был напечатан список погибших солдат и офицеров, принес сосед, старый одинокий профессор. Наталья Владимировна тихо вскрикнула, увидев имя полковника Данилова. Но Ося тут же сказал:
   – Ерунда! Ошибка! Даже думать не смей об этом!
   А на следующий день явился доктор Потапенко и сообщил, что Данилов жив, лежит в госпитале.

   Берег исчез. Вокруг было открытое спокойное море. Далеко впереди, на востоке, на фоне закатного солнца и тонких нежно-лиловых облаков видны были силуэты еще двух кораблей. Ося бродил по нижней палубе. Там сидели и лежали люди. Кто-то пил, закусывал воблой, черными, как уголь, сухарями, гнилыми яблоками. Кто-то спал, храпел и бормотал во сне. Чубатый парень в бушлате бренчал на балалайке, скалил стальные зубы, уныло выкрикивал матерные частушки. Рядом рыжеволосая женщина в шинели, накинутой на бархатное бальное платье, кормила грудью младенца. Невозможно было отличить военных и казаков от штатских, лавочников от биндюжников. Молодые выглядели стариками, старики, исхудавшие до прозрачности, походили на маленьких беловолосых детей. Мужчины в женскихмаленьких беловолосых детей. Мужчины в женских шалях, женщины, стриженные после тифа, в солдатских сапогах, в гимнастерках и штанах галифе.

   Свежий морской бриз не мог заглушить запахи перегара, давно немытых тел, вонь открытого корабельного гальюна. Там две старухи полоскали в тазике врангелевские пятисотрублевки. Бумаги не было. Пассажиры подтирались деньгами, старушки доставали купюры, отмывали, сушили, складывали в большую хозяйственную кошелку.

   Ося ушел подальше, к носу, отыскал место у борта. Два другие корабля исчезли. Вокруг только дымчато-голубая морская гладь. Огромное малиновое солнце мягко коснулось горизонта и застыло, как будто хотело перевести дыхание, взглянуть на уходящий день, на корабль, плывущий в неизвестность, к чужим берегам, на людей, которые навсегда покидали свою голодную, искалеченную, кровавую родину.

   Когда-то роскошный дом графа Руттера почти развалился. За два года войны его трижды грабили, выбили стекла, сняли двери с петель, на починку не было средств. И вот теперь все кончилось. Корабль плывет, вокруг море, небо. Здесь, на носу, почти не слышно зловония и унылого гула толпы на палубе. В голове у Оси звучало лишь одно:  «Господи, прошу Тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы все, кого я люблю, остались живы!»







Требуется для просмотраFlash Player 9 или выше.

Показать все теги


Наша группа на FACEBOOK